Теория государства и права. Лекции. Правонарушение и правопорядок.

Юридическое понятие правонарушения имеет своей исторической и логической предпосылкой его социологиче­ское определение. С точки зрения юриспруденции, правона­рушение — общественно опасное противоправное виновное деяние. В плане формальной логики его характеристика как общественно опасного деяния указывает на родовой признак правонарушения, противоправность и виновность образуют его видовые отличия. По существу юридическое определение дополняет и кон­кретизирует социологическое, высвечивая в анализируемом феномене свойства, на которые теория общества смотрит со­всем с другой стороны. Так, юриспруденция признает обще­ственную опасность неотъемлемым свойством правонаруше­ния.

Это признание — отражение требований действующего законодательства и правоприменительной практики. Напри­мер, часть II статьи 7 УК РСФСР устанавливает, что "не является преступлением действие или бездействие, хотя фор­мально и содержащее признаки какого-либо деяния, преду­смотренного особенной частью настоящего Кодекса, но в силу малозначительности не представляющее общественной опас­ности" . Однако, с точки зрения юриста, общественной опасно­стью обладают лишь такие деяния, которые противоправны, т.е. противоречат установившимся в ходе исторического раз­вития нормам. При этом предполагается, что сформировав­шееся подобным образом право "взяло под охрану" как раз те общественные отношения, которые существенны для со­хранения и функционирования общества как целого и потому подлежат защите со стороны нуждающегося в защите целого. С другой стороны, активная роль государства, часто го­тового взять под охрану прежде всего то, что угодно лишь узурпировавшей власть клике, может привести к ситуации, в которой правонарушениями объявляются деяния, противоре­чащие только закону, но соответствующие праву.

Так, бес­спорно противоречил праву Закон СССР об уголовной от­ветственности за измену Родине от 8 июня 1934 г., устано­вивший, в частности, положение, в соответствии с которым "несовершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, — подлежат лишению избиратель­ных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет". Грубо противопоставлялись праву изданные в декабре 1934 года уголовно-процессуальные нормы, вводившие внесудебное применение уголовно-правовых репрессий (правосудие осуще­ствляется только судом), лишавшие подсудимого права на об­жалование приговора, право на защиту (это — основопола­гающие правовые принципы уголовного процесса, закреплен­ные, в частности, в Конституциях большинства стран мира) и т.д. Трансформация социального в юридическое получает вы­ражение в составе правонарушения, в четырех элементах которого юридически оформляются все его социологические свойства. Первый и, по-видимому, важнейший из них — объ­ект правонарушения. В современной российской юриспруден­ции общепризнано, что им являются общественные отноше­ния. Такая трактовка объекта, очевидно, связана с матери­альным понятием правонарушения как деяния, опасного для основ общественного строя, а не просто нарушающего юри­дическую норму. Вместе с тем непосредственно правонарушение не затра­гивает общественное отношение как таковое.

Правонаруши­тель посягает, например, не на производственные отношения и даже не на общественные отношения собственности, а на вещи. Он покушается не на политические отношения вообще, а совершает, к примеру, террористический акт против кон­кретного государственного или общественного деятеля. Он дестабилизирует не гражданский оборот как таковой, а не вы­полняет договорные условия купли-продажи товаров.

Число подобных иллюстраций можно было бы многократно умно­жить. Но и сказанного достаточно, чтобы понять, почему за­конодатель, стремясь воспроизвести объективные юридиче­ские свойства правонарушений, многие их составы построил таким образом, что в качестве объекта в них указываются не общественные отношения, а либо их элементы (например, субъекты политической деятельности), либо то, по поводу че­го они, общественные отношения, складываются (например, Частное имущество). Действительная сложность объекта правонарушения обу­словливает и трудности его воспроизводства в теории. Напри­мер, науке уголовного права пришлось ввести в свою теорию понятия общего, родового и непосредственного объектов пре­ступления. Под общим объектом преступления понимается вся совокупность общественных отношений как таковых. Под родовым (его иногда называют также групповым) объектом преступления понимается отдельный класс однородных отно­шений (например, политические, хозяйственные и т.д.). На­конец, под непосредственным объектом чаще всего разумеют отдельные общественные отношения, на которые покушается преступник.

Для обозначения же того, на что непосредствен­но посягает правонарушитель, теория пользуется понятием предмета преступления. Под ним понимаются те материаль­ные предпосылки или элементы общественного отношения, которые становятся предметом прямого преступного посяга­тельства (например, вещи, люди и т.д.). Различение общего, родового и непосредственного объек­тов методологически оправдывается тем, что, по существу, оно представляет собой частный случай вскрытого гегелев­ской философией противоречия между общим, особенным и единичным. Имеет оно под собой и чисто эмпирические осно­вания. Скажем, вор, укравший в магазине какую-либо вещь, посягнул, во-первых, на саму эту вещь (предмет посягатель­ства), во-вторых, — на отношения владения, собственности, ибо украденная вещь находилась в обладании магазина (не­посредственный объект преступления), в-третьих, на отноше­ния собственности, поскольку лишил магазин возможности владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом (родовой объект), и, наконец, в-четвертых, на сами принци­пы обмена, выражающие глубинную сущность современного общественного строя (общий объект преступления).

Однако такой подход все еще продолжает оставаться слиш­ком абстрактным, чтобы прийти к решению ряда важных, но более конкретных проблем. Так, если и самом деле "объ­ект правонарушения есть тот необходимый признак его соста­ва, который в значительной мере определяет природу данного преступления и степень его общественной опасности" [95,46], то изучение именно этого элемента состава должно привести к познанию и механизма посягательства на общественное от­ношение, и способов его правовой защиты, и социальных усло­вий эффективности юридической нормы. Отправляясь же от абстрактного понятия "объект правонарушения", хотя бы и подразделенного на общий, родовой и непосредственный, мы не получим ответа на все эти вопросы. Между тем путь даль­нейшего развития науки большинство специалистов в области права видит в углубленном изучении именно объекта право­нарушения.

Причина такого положения современной юридической тео­рии коренится вовсе не в недостатке внимания к обществен­ным отношениям как объекту правонарушения. Дело, на наш взгляд, заключается в том, что исследовательская мысль все еще не вышла за пределы собственно правовой сферы и на­ше знание этой области не стало результатом комплексного изучения предмета средствами не только юриспруденции, но и других наук. Среди них в первую очередь должна быть названа социо­логия, ибо изучение общественного отношения — ее непосред­ственная задача. На первый взгляд, развиваемая здесь точка зрения на объ­ект правонарушения как общественное отношение не в состо­янии использоваться в правоведении. Оставаясь, например, на позициях традиционной теории права, против нее как буд­то бы можно основательно возразить: коль скоро обществен­ное отношение не есть отношение между вещами, более то­го, коль скоро оно имеет безличностную природу, посягатель­ство на имущество (вещи) или даже на отдельного человека общественных отношений никак не затрагивает.

Любое об­щественное отношение как нечто "нематериальное" в прин­ципе не зависит от грубого материалиста-правонарушителя, который всегда имеет дело с конкретными вещами и людь­ми и в огромном большинстве случаев даже не подозревает о том, что его могут обвинить в посягательстве на эти неуло­вимые, неосязаемые "общественные отношения". Даже терро­рист, убивший политического деятеля, ничего не меняет в су­ществе системы политических отношений, ибо на месте уби­того тотчас оказывается другой. Обществу безразлично, кто персонально займет позицию предпринимателя или наемного рабочего, кто станет депутатом парламента, мэром города, боссом партийной группировки и т.д., лишь бы принявший на себя социальную роль исправно защищал интересы соци­ального целого. Приведенные возражения выдвигают вопрос: коль скоро даже удачливый вор и террорист как крайние случаи не мо­гут изменить природу общественного отношения, то правилен ли вообще тезис, что оно - объект правонарушения, а стало быть, и объект закрепления, регулирования и охраны? Более того, не опровергают ли указанные факты правомерности са­мого социологического подхода, ибо для него общественное отношение — отправной пункт всех дальнейших теоретиче­ских построений? Человек — непременный участник, субъект всех социаль­ных процессов. И никто не оспаривает, что в конечном счете люди, население — необходимая предпосылка общественных связей. И коль скоро юридические нормы — не продукт на­учной мысли и законодатель скорее практик, чем теоретик, в социальной действительности оказывается, что право за­крепляет и охраняет прежде всего то, что имеет практиче­ское значение — эмпирические предпосылки существования общественных отношений. К их числу относятся люди, среда их обитания (экология), общие условия их существования. Второй элемент состава правонарушения образует его объ­ективная сторона. Она охватывает (1) деяние, т.е. отдель­ный поведенческий акт, находящийся под контролем сознания и воли субъекта, (2) причиненный им вред, который делает это деяние общественно опасным, и (3) причинную связь меж­ду деянием и наступившим социальным ущербом. Ясно, что мускульное движение человека не есть деяние в том смысле, в каком о нем идет речь в юриспруденции. Око может, в частности, сложиться из нескольких движений. Одно деяние, образующее состав правонарушения, иногда склады­вается из движений и деяний многих субъектов.

Определеннее всего значение того или иного понимания деяния проявляется в практике применения уголовно-правовых норм: преступле­ния как самый опасный вид правонарушений издавна при­влекали наибольшее внимание теоретиков права. С этой про­блемой, в частности, связана трактовка простого, длящегося, продолжаемого и сложного преступлений, проблема их реаль­ной и идеальной совокупности, вопрос о соучастии и т.д. Различия в стадиях развития действия, в степени его ин­тенсивности как критерия его общественной опасности обу­словливали возникновение таких уголовно-правовых институ­тов, как приготовление к преступлению и покушение на него. Естественно, что в преобладающем большинстве случаев об­щественная опасность приготовления и покушения меньше, чем общественная опасность оконченного правонарушения. То обстоятельство, что субъект правонарушения, по опре­делению, — изолированное лицо, как правило, влечет за со­бой повышение ответственности за общественно опасное де­яние, совершенное совместно двумя или более лицами. При этом большую общественную опасность представляют собой устойчивые объединения (например, банда). Однако и здесь речь идет не о том, что коллектив становится субъектом правонарушения (субъектом уголовного преступления может быть только физическое лицо), а лишь о повышенной обще­ственной опасности коллективной противоправной деятельно­сти. Применительно к уголовному праву социологическое и юридическое значение института соучастия заключается и в том, чтобы обосновать ответственность лиц, которые непо­средственно не совершали преступления, но вместе с тем сво­ими действиями умышленно способствовали совершению пре­ступления иным лицом или иными лицами. Для определения степени прикосновенности к преступлению и соучастия в нем служит различная степень интенсивности действия каждого из соучастников как мера его индивидуальной общественной опасности (исполнитель, организатор, подстрекатель, пособ­ник — виды соучастия; заранее не обещанное укрыватель­ство и недонесение о достоверно известном готовящемся или совершенном преступлении — виды прикосновенности, уста­навливаемые уголовным правом). Наконец, само собой разумеется, что оконченным право­нарушение будет тогда, когда его объекту — общественным отношениям — причинен какой-либо вред. Действия, не пося­гавшие на общественные отношения, с теоретической точки зрения правонарушениями не являются. Объективная сторона — это то, в чем правонарушение по­лучает свое внешнее выражение.

Именно по объективной сто­роне судят и о его авторе. Как отмечал Гегель, "ряд поступ­ков субъекта, это и есть он сам" (24,VII,143). Третий элемент состава правонарушения — его субъект. Его социальная и правовая природа раскрыта нами ранее, ко­гда давалась характеристика правосубъектности, в частно­сти, деликтоспособности как ее составной части. Здесь до­статочно лишь подчеркнуть, что, поскольку правонарушение — посягательство на порядок общественных отношений, его субъектом может быть лицо — коллективное или индиви­дуальное, способное сознавать характер своих действий. На­сколько при этом реально достигнутое будет соответство­вать желаемому — другой вопрос, ответ на который опре­делен многими моментами субъективного (уровень организа­ции коллективного субъекта права, уровень развития индиви­да, если субъектом права является он, характер имеющихся у них средств и орудий и т.д.) и объективного (характери­стика физической и социальной среды, в которой приходится действовать правонарушителю, в частности, уровень право­сознания общества) порядка. Отсюда ясно, почему в уголовном праве не является пре­ступником лицо, которое во время совершения общественно опасного деяния находилось в состоянии невменяемости, то есть, по определению советского уголовного закона, "не могло отдавать себе отчета в своих действиях или руководить ими вследствие хронической болезни, временного расстройства ду­шевной деятельности, слабоумия или иного болезненного со­стояния" (ст. 11 УК РСФСР).

Аналогичные принципы действуют и во всех остальных отраслях права. Право исходит из того, что человек только в том случае несет полную ответственность за свои поступки, если он со­вершил их, обладая полной свободой воли, и поэтому, после­довательно проводя такую линию, право исключает возмож­ность оценки как противоправных действий, которые, хотя и являются общественно опасными, но совершены в состоянии крайней необходимости или необходимой обороны, а равно ли­цом, не достигшим возраста дееспособности. Установление уголовной ответственности за совершение преступления по неосторожности (то есть, как указано в ст.9 УК РСФСР, в тех случаях, "если лицо, его совершившее, предвидело возможность наступления общественно опасных последствий своего действия или бездействия, но легкомы­сленно рассчитывало на их предотвращение, либо не пред­видело возможности наступления таких последствий, хотя должно было и могло их предвидеть") — явление сравнитель­но позднее и связано с необходимостью повышения индивиду­альной дисциплины поведения в условиях усложнения коллек­тивного бытия людей. Будучи промежуточным звеном меж­ду ответственностью за умышленные действия, совершаемые при "полной свободе воли", и освобождением от ответствен­ности за действия, совершаемые невменяемым или лицом, на­ходящимся в состоянии необходимой обороны или крайней не­обходимости, ответственность за преступления по неосторож­ности лишь уточняет, но отнюдь не отменяет общего правила. Наконец, четвертый элемент состава — субъективная сто­рона правонарушения.

В юридической теории ее называют виной, понимая ее как реальное интеллектуальное и волевое отношение лица к совершаемому им противоправному дея­нию и его результатам. В вине субъекта права получает кон­кретизацию принцип свободы воли — краеугольный камень концепций права, правонарушения и ответственности Нового времени. Через сознание и волю субъекта права преломля­ются все элементы состава правонарушения, вследствие чего оно предстает перед нами как воплощение свободного замы­сла дееспособного лица, воплощение, которое превратило его в правонарушителя. "Хотя все изменения (в наличном бытии) как таковые, поскольку они положены деятельностью субъекта, являются его делом, однако из-за одного этого он еще не признает их своим поступком, но признает своей виной только то наличное бытие в действии, которое заключалось в его знании и воле, только то, что было его умыслом, было ему принадлежащим", — писал Гегель [24,111,302]. Вина выступает в форме умысла и неосторожности. В свою очередь, умысел может быть прямым и косвенным, или эвентуальным. Прямой умысел имеет место тогда, когда субъект предвидит наступление тех или иных результатов своих действий и желает их наступления. С косвенным умы­слом мы сталкиваемся тогда, когда правонарушитель, пред­видя результаты своих поступков, наступления их не желает, но сознательно их допускает. При неосторожности в форме небрежности лицо не пред­видело вредных последствий своих действий, хотя по обстоя­тельствам дела должно было их предвидеть. В случае неосто­рожности в форме самонадеянности правонарушитель пред­видит возможность наступления общественно опасных по­следствий своих поступков, но легкомысленно надеется их предотвратить. Бели лицо не предвидело и не могло предвидеть обществен­но опасные последствия своих действий, то имеет место слу­чай, или казус, что исключает его квалификацию как право­нарушения.

Только наличие в деянии всех четырех элементов состава делает это деяние правонарушением. Все сказанное в этом разделе имеет отношение к отдельно­му правонарушению и далеко не во всех случаях может быть распространено на правонарушаемость как социальное явле­ние. То, что выступает истиной для характеристики единич­ного общественно опасного деяния, может оказаться невер­ным для характеристики правонарушаемости как обществен­ного процесса. В частности, один из важнейших постулатов учения о составе правонарушения — совершение общественно опасного действия на основе "свободы воли" — не может слу­жить для объяснения правонарушаемости как массовидного явления. Это заставляет нас рассмотреть вопрос о соотношении этих понятий.